Внимание! В меню нашего интернет-портала появилась опция «Сетевизор». Если вы нажмете на эту кнопку, сможете смотреть в режиме онлайн программы четырех телеканалов – «NewsOne», «112-ый», «24», «ZIK». Не упускайте эту возможность!


 

КИНОСТУДИЯ "ПРОВИНЦИЯ"

Киностудия "Провинция"
Киностудия документального кино под таким названием успешно работает уже несколько лет. Ее появление инициировано В.Н. Барановским, членом союзов журналистов и кинематографистов Украины, кандидатом искусствоведения и прозаиком. Он – автор-режиссер большинства выпущенных студией картин. В сфере интересов ее творческого коллектива – проблемы остро социальные, являющиеся предметом живейшего общественного обсуждения, нуждающиеся в исследовании средствами искусства. В отличие от множества документальных работ нынешнего телевидения, где в центре сюжета – фигура автора, который, перемещаясь по местам событий, излагает некую историю, апеллируя к воображению зрителей, ленты «Провинции» немногословны, не столько комментируют тему, сколько вслушиваются, всматриваются в окружающее, стараясь обобщить увиденное в рамках развернутого кинематографического образа. Несмотря на то, что зрительскую аудиторию работы студии находят чаще всего на телевидении, это полноценные фильмы, а не телепрограммы, мимикрирующие под документальное кино. 
Среди снятого в последние годы хотелось бы выделить следующее (ссылки на ленты и аннотации):
 
 
АННОТАЦИИ К ФИЛЬМАМ
 
 
«КРОМЕШНЫЙ СВЕТ МОЙ»
 
Мы живем, почти не замечая этих людей. Они проходят сквозь наши жизни, как тени, неслышно, незаметно, лишь иногда случайно, ненароком попадая в поле зрения, и тогда мы переживаем нечто вроде мгновенного шока. Внезапно всплывает из ниоткуда, из условного небытия, материализуется целый мир безглазых теней, где, с одной стороны, все, как у нас, – амбиции, карьеры, любови, предательства, страдания, победы, поражения, мгновения счастья; с другой же, все иначе, трагически иначе, ибо непостижимо, как это вообще возможно – существовать наощупь.
 
Фильм этот – робкая попытка понять мироощущение слепых; войти в их круг, узнать, как в их мозгу, в сфере их чувств преобразуется в нечто вещественное, отчетливо представимое, сокрытое от них вечным мраком многоообразие цветной реальности; представить себе, каким образом они сохраняют равновесие, душевное и физическое, в наполненном предательскими ловушками враждебном пространстве, и, главное, что помогает им в противоестественных условиях, навязанных болезнями, несчастными случаями или дурной наследственностью, оставаться полноценными личностями, не в пример иным зрячим. Ведь и среди нас, не страдающих слепотой, далеко не каждый честен, добр, умен, значителен. Каково же приходится им, насильственно изолированным в непроницаемой для света капсуле своей беды!
 
Разумеется, не все слепые достойны уважения лишь потому, что слепы. Однако каждая из четырех частей картины сведет вас с такими людьми, с такими незрячими нашими земляками, с такими характерами, которые просто не могут не вызвать у вас, как это случилось и с нами, искреннего восхищения…
 
 
 
 
«ПЕРЕЖИВШИЕ ШОА»
 
В первой половине Великой Отечественной войны, в 1941-1942 годах, на узком клочке земли, протянувшимся между Одессой и Николаевом и ставшим частью румынской Транснистрии, задолго до Белостока, Треблинки и Варшавы появились первые в истории еврейские гетто. Евреям да цыганам, которых сгоняли в лагеря Доманевки и Богдановки, ставшие последними населенными пунктами на «дороге смерти», берущей свое начало в Одессе, рассчитывать на спасение было глупо. Их планомерно уничтожали. Конвейер газовых камер еще не включился. Впочем, в свинарниках, куда сгоняли евреев, он казался их палачам неуместным. Пуля дешевле. Однако большинство не дотягивало и до расстрела. Их убивали жесточайший голод, побои и унижения, которым подвергали несчастных узников румыны и местные полицаи. Выстоять удавалось единицам, ну, в крайнем случае, десяткам бедняг. Некоторым – благодаря помощи местных жителей, чаще всего, добросердечных украинских теток, которые спасали иудейские семьи, особенно детишек, рискуя собственными жизнями. Кто-то из них потом получил от Израиля звания «Праведников мира», кто-то нет. Но это не имеет ровно никакого значения. Вот об одной из таких историй и повествует фильм «Пережившие Шоа».
 
В центре сюжета – судьба Семена Марковича Штаркмана и его жены Надежды Гнатюк. Именно они с сестрой спасли Семена и его семью от неминуемой смерти от руки полицаев, которые не уставали избивать мальчишку, требуя от него информации, которой тот не владел. Девочки отважно спрятали несчастных евреев у себя в погребе. Родители их не были против. Они, несмотря ни на что, оставались людьми.
 
Прошло много лет. Штаркман и Надя Гнатюк ничего друг о друге не знали. Но житейские обстоятельства чудом свели их вновь. Они поженились. И это была символическая история, достойная счастливого сериала. Но фильм, понятное дело, рассказом о судьбах Штаркмана и Гнатюк не ограничивается. В нем принимает участие множество иных узников Доманевки и Богдановки, которые, хоть и были в ту жестокую пору мальчишками и девчонками, в мельчайших подробностях помнят, как теряли родных и близких; не забыли, как стекала в Южный Буг по дну расстрельного оврага красная вода, и до сих пор просыпаются иногда ночами от необъяснимого страха. Они, эти старые дети, пережившие Шоа, считают для себя крайне необходимым, первостепенно важным, какими бы тяжелыми ни были воспоминания об ужасах гетто, неутомимо, год за годом рассказывать человечеству о своем Холокосте. Этого, по их мнению, требует справедливость. К этому взывает высшая Нравственность. Это их неоплатный долг тем, кого, увы, нет.
 
 
 
«МОНОЛОГ О НЕЛЮБВИ»
 
Те, кому покажется, что эти беспризорные девицы мечтают о сочувствии и внимании, что они обойдены жизнью и оттого страдают, наверняка, ошибется. Они не нуждаются ни в чьем участии. В городских джунглях, время от времени вливаясь в дерзкие стаи таких же, как они, вольных охотников на «лохов», эти решительные, мгновенно реагирующие на опасность, одинаково привычные к жаре и холоду, к голоду и внезапным «праздникам желудка», циничные и сентиментальные одновременно, жестокие в драке с себе подобными и безумно нежные ко всяческому кошачье-собачьему зверью юные дамы, чувствуют себя настолько свободными, насколько вообще может быть свободным живое существо.
 
Да, их избивают менты. Да они маются дурными болезнями. Живут, где попало, на трубах отопления, в каких-то вонючих подвалах, на чердаках. Красятся жутковатой аспидно-черной краской, которой травятся даже вши, постоянная напасть, преследующая бродяжек повсюду. Роются в поисках «косметики» в мусорных контейнерах под гостиницами, где их, бывает, настигает безжалостная охрана. И, все-таки, эту свою «бомжовую» независимость, они не променяли бы ни на какие бытовые удобства. Разве что, вдруг вышла бы из запоя давно потерявшая человеческий облик мать. Или бросил красть любимый – «откинувшись» после очередной отсидки пошел работать, чтобы можно было спокойно родить ребеночка и зажить счастливым семейством. Или же проснется вдруг, ни с того, ни с сего, совесть в родственничке, который оттягал когда-то у бесправной дворняги родительскую квартирку. Тогда другое дело! А так – ни в жизнь!
 
Авторам фильма удалось уговорить трех девчонок, давно зачерствевших от нелюбви, которая, тем не менее, закалила их для существования на дне, стать на несколько дней кинозвездами. Они разрешили понаблюдать денек-другой за их жизнью – конечно, в пределах, с их точки зрения, допустимого, – и вот, что из этого вышло…
 
 
 
«ОБРЕТЕНИЕ ВСЕЦАРИЦЫ»
 
Однажды в недрах Одесской православной епархии родилась мысль заказать у иконописцев одного из монастырей на святом Афоне список знаменитого образа «Всецарицы», по преданиям, чудесным образом исцеляющий больных раком. Православным братством «Метеора» было организовано паломничество по святым местам Италии и Греции, включающее в себя поездку катером к подножию знаменитой горы, где паломникам должна была быть передана икона, которой заждались в Одессе. К ним присоединилась и съемочная группа.
 
Таким образом, фильм этот представляет собою своеобразную хронику путешествия мирян по храмам св. Богородицы в сопровождении священников и монашествующих, среди которых особое внимание привлекает удивительный человек, отец Иона, живущий в одесском Свято-Успенском монастыре, в уединенной келье и по мере сил своих словом и верой врачующий людей, одержимых самыми разными хворями.
Литургии в православных храмах, даже самых красивых и широко известных, естественно, между собою схожи. Поэтому было принято решение не фиксировать их реальную фонограмму, а озвучить хроникальный материал великолепными фондовыми записями богородичных песнопений, которые сразу придали фильму торжественное звучание. Сочетание грандиозных хоров с живым, синхронно записанным, трогательным, душевным, глубоко личностным, не предназначенным для посторонних ушей пением отца Ионы на борту катера, рядом с больной, жмущейся к нему в поисках тепла девочкой, – это сочетание производит просто неотразимое впечатление. Есть в облике о. Ионы что-то абсолютно подлинное, чистое, одухотворяющее все, что этого монаха окружает. Отсвет его душевной силы лег и на картину. Впрочем, судить о том зрителям.
 
 
 
«ДОМ БОЖИЙ»
 
Это первый фильм из задуманной киностудией серии картин, которые расскажут зрителям о православных святынях Одессы. Съемочная группа побывала в нескольких разновеликих храмах города, зафиксировала на видеопленке наиболее интересные иконописные раритеты, детали иконостасов, храмовые иконы; взяла интервью у настоятелей церквей, каждый из которых достоин отдельной киноповести.
 
Помимо того авторам картины показалось очень важным потолковать с потенциальной зрительской аудиторией о самой сути веры; о том, какими путями люди приходят к Богу; задуматься о том, нужны ли доказательства действительного существования Небес или чувство любви к создателю не нуждается в логических обоснованиях.
 
Не будучи достаточно подкованными в богословии, авторы картины воспользовались рассуждениями на означенную тему, составляющими содержание трехтомного труда удивительного, не похожего на иных священника, искусствоведа, философа, литератора, отца Павла Флоренского – «Столп и утверждение истины». Отрывки из этого произведения стали, в совокупности, стержнем, вокруг которого сгруппировался изобразительный материал картины; обеспечили ей стройность и соразмерность. А то обстоятельство, что «Дом Божий» хронологически появился на свет в апогее событий оранжевой революции, придало ленте социальное очарование, ибо заставило каждого зрителя, которого жестокое время подвергло жесточайшему испытанию на прочность, задуматься о том, «какие дороги ведут ко храму», как спасти душу свою. Можно ли представить себе более серьезную тему для размышлений? Наверное, нет…
 
 
 
«ЗАБЫТАЯ ВОЙНА»
 
Противоречивая, страшная, постыдная и, одновременно, героическая страница нашей истории. Афганская война и овеянные славой, ни в чем не повинные, отправленные на бойню злой волей кремлевских старцев, с честью выполнившие свой долг, претерпевшие почти необратимую психическую деформацию, находящиеся на грани нервного срыва, чувствующие себя обманутыми жирующим в безопасности тылом солдаты и офицеры ограниченного контингента советских войск в Афгане. Вот историческая подоплека и действующие лица картины.
 
Студия никогда не взялась бы за такую задачу, если бы заказ не поступил от самих ветеранов этой, казалось бы, накрепко забытой, а на деле сознательно замалчиваемой войны, события которой были тысячу раз перевраны и отлакированы досужими писаками.
 
«Афганцы» пришли к нам после того, как посмотрели насквозь лживую «9 роту», и попросили просто записать (сохраняем их лексику) показания о выпавшем, к несчастью, на их долю. Записать честно, бесхитростно, ничего не купируя, не скрывая. Так мы стали обладателями уникальной информации о жестокости, которой отличалась невероятная по своей циничности кампания, о наркотиках; о страхе, который не преследовал там лишь круглых идиотов; о взаимоотношениях в почти неуправляемых порою войсках; об порядочных командирах и хитроумных карьеристах; о том, как мужали однокашники и как, становясь мужчинами, погибали на глазах друг у друга; о равнодушии, которым чиновничество встретило их с войны, – в общем, обо всем том, о чем долгие годы предпочитали молчать.
 
В фильм включено немало военной хроники. Ею со съемочной группой охотно поделился специальный корреспондент Центрального телевидения Советского Союза по Афганистану, знаменитый Михаил Лещинский. Он же, во второй половине картины, провел своеобразную встречу афганцев за праздничным столом, за чаркой доброго вина, когда герои киноповестования, наконец, расслабились и начали, по неискоренимой привычке всех солдат-ветеранов, травить байки о том же Афгане, теперь уже развеселые, будто и не было только что каменного молчания; нехотя, с натугой выворачивающихся, застревающих на губах слов и силою воли сдерживаемых слез.
 
И вот, что любопытно. Каждый из них, трижды проклявший судьбу за то, что забросила его выживать за край земли, на вопрос о том, повторил бы все снова, если б судилось, или нет, отвечал кратко и внятно: да! При этом глаза загорались каким-то нездешним, лихорадочным огнем. И эта странная тяга назад, в невыносимое прошлое, была акцентирована последней монтажной метафорой фильма. Каждый из них, будто выдернутый неслышным, но властным окликом из пестрой своей повседневности, даже колясочник Сашка, увидел себя вдруг на серой, бугристой, бетонной взлетке; устремился вослед другим, ускоряя движение, а в следующий миг взрычала надсадно «вертушка», и под ее брюхом стремительно побежала назад сухая, в трещинах и пятнах «зеленки» афганская земля…
 
 
 
«ГОЛОД»
 
Это картина была для студии, пожалуй, самой тяжелой.  И не только потому, что пришлось в поисках живых свидетелей украинского голодомора 1932-1933 годов объехать, от села к селу, несколько областей Украины: от Одессы до Чернигова и от Чернигова до Сум.  Куда тяжелее физических были психологические перегрузки. Самым трудным оказались свидания с людьми, перенесшими страшный голод, но все еще живущими на белом свете, или, точнее, зажившимися, – иначе, глядя на них, обретающихся в оглушительном одиночестве, и не скажешь.
 
Деды и бабки, для которых киносъемки были единственным светлым пятном в их безрадостном существовании; старые детишки тех, кого уморили голодом, так и сидят на скамеечках у оград своих хат по пыльным, неухоженным, Богом забытым селам, и никто к ним и носа не кажет – ни болтуны-депутаты, ни доброхоты-благотворители. Они сидят и сидят, и одна для них радость – разлегшаяся перед ними кривая улица, на которой редко, всего несколько раз на дню, меняются медлительные бытовые картины. Собака пробежит. Кто-то на велосипеде проедет, кивнув на ходу из-под кепки. Пропылит машина. Напротив, в соседской хате, начнется и тут же загаснет какое-то шевеление…
 
Черные, заскорузлые пальцы сжимают корявые, временем отполированные палки. Штаны – пузырями. Ботинки раззявили пасти. Отвисли карманы стиранных-перестиранных пиджаков. Тетки, те почище. Хустынки белее белого. Опрятные кофты в мелкий цветочек. Туго натянуты на колени грубые, длинные юбки. И у всех усталые, терпеливые лица, будто вырезанные из темного дерева, хоть сейчас – на погост, на памятник. Даже в тех редких случаях, когда стариков окружает многочисленная родня, они выглядят одинокими и давно утратившими с нею кровеносные связи. Попробуй отторгнуть от живого ствола семьи любого из молодых – не выйдет, взвоет, жалобами изойдет. А наших дедков и бабусь ничто, и никто не держит на этом свете. Ухода их и не заметят.
 
Безвольные, сонные мысли текут неспешно, и лишь когда старики обращаются ими вспять, минуя пестрое возмужалое прошлое; когда они вновь видят себя оголодавшими до безумия детьми рядом с раздувшейся от водянки матерью или отцом, которому, походя, выбили зубы активисты, только тогда они оживляются и начинают плакать, но так, как плачут, бывает, иконы – стекает по пыльному стеклу капля, оставляя за собою чистый, промытый след.
 
Но где-то там, в этой стариковской вселенной, в старинном, славном невероятной красоты соборным иконостасом Козельце, живет странная женщина-чиновник, которая, с тех пор, как ей было назначено собирать среди людей документальные свидетельства голодомора, плачет в день памяти с этими стариками, переживая их прошлое, как свое собственное. Она молода, исполнена достоинства. У нее темное, скуластое лицо, трагические глаза и полные, рельефно вырезанные губы. Она не рисуется перед заезжей киногруппой. Ей все равно, что скажут другие. Ей безразлично, что кто-то назовет ее, возможно, юродивой. Она знает, что ничего уже не изменить. Ей известно, что исчезнет безумный президент, и никто больше не вспомнит о массовом убийстве ее соплеменников голодом. От этого становится так тошно, что она идет в храм, где правит службу отец Михаил, моложавый, чернобородый батюшка, род которого, между прочим, тоже пострадал в 31-м; исповедуется, причащается безвкусной просвиркой, а потом надолго склоняется в прохладном полумраке перед иконою Божьей Матери, той, что обо всем знала загодя. И это история о нас – о заброшенной украинской деревне, нравственности и цинизме, вере и безверии, любви к жизни и смерти, которая благом, исцелением приходит порою к людям, испытавшим голод и нелюбовь; о Женщине, взявшей на себя неподъемный груз сострадания ближним, и нет у этой истории ни начала, ни конца.
 
 
 
«АНГЕЛ МОЙ»
 
«Дом с Ангелом», «Золотой Ангел». Так называют совершенно уникальный центр реабилитации детей с ДЦП, который открыл в Одессе столь же уникальный человек Борис Литвак, бессменный руководитель местной легкоатлетической школы, в память о безвременно ушедшей из жизни своей дочери Ирины. Центр этот характерен не только тем, что расположился не в случайных помещениях, а в двух специально выстроенных для него, с учетом всех особенностей функционирования такой лечебницы, зданиях; что в нем применяеются самые современные методики реабилитации обиженных природой малышей; что для детей, связавших свою судьбу с Центром, он становится родным домом на долгие годы. Не менее существенно и то, что, в отличие от других медицинских учреждений, озабоченных теми же проблемами, в «Золотом Ангеле» лечатся, а во время получения курса лечения и живут совершенно бесплатно – и сами дети, и те, кто с ними приехал из всех уголков Украины, то есть мамы, папы, бабушки, другая родня. Такого уровня благотворительности не знает ни одна из больниц на территории СНГ. И так будет здесь всегда. По крайней мере до тех пор, говорит Борис Литвак, пока он будет жив.
 
Фильм «Ангел мой» повествует о происходящем в этом доме, не используя обычного в таких случаях дикторского текста. Все, что происходит на экране, – будни Центра, прокомментированные председателем Благотворительного фонда – Борисом Литваком глубоко личностно, тепло, предельно честно, открыто. Он говорит негромко, делая долгие паузы, прикуривая одну сигарету от другой, а зрители в своем воображении перемещаются  вслед за ним по  странному его дому, который, с одной стороны, вмещает в себе столько несчастий, столько изломанных судеб, бед, безысходности, скольких не сыскать больше, кажется, нигде, а с другой, выглядит сказкой, раем для неунывающих детишек, упрямо ковыляющих по коридорам и лестницам в костюмах, словно позаимствованных из арсенала космического фильма; в настоящих скафандрах (разве что без шлемов), которые благодаря специальной системе взаимосвязанных рычагов и пружин нормализуют двигательные реакции.
 
Зрители становятся свидетелями борьбы семей, не желающих поддаваться отчаянию, за обретение детьми умений, с которыми другие, более счастливые их сверстники рождаются сразу, и постепенно проникаются к ним сочувствием, а по отношению к Центру – восхищением и восторгом. Все, что здесь происходит, – в бассейне, в заполненной разноцветными шарами «сенсорной» комнате, помогающей детям откорректировать тактильные ощущения; в спортзалах, где они делают первые шаги и начинают правильно фиксировать свое положение в пространстве; на плацу в старом парке, куда приводят и приносят ребят для занятий волшебной  иппотерапией, когда, ныряя и раскачиваясь на спинах спокойно, мерно переступающих ногами лошадей, они начинают ощущать себя сильными, здоровыми и всемогущими, – все это и составляет изобразительную ткань картины, чьи авторы не желают вмешиваться в течение жизни, которая оказывается, по здравом размышлении, поводом для серьезнейших размышлений.
 
И лишь однажды естественную звуковую партитуру    картины, время от времени начинающееся, чтобы вскоре вновь оборваться, струение речи Литвака, нарушает вмешательство постороннего голоса. Это случается, когда камера застает престарелого стоика, одержимого светлой, неподъемной для других идеей, наедине с собой, в солдатского комфорта комнатенке, на втором этаже спортивной школы, где он время от времени замыкается, стараясь перевести дух, совладать с сердечными перебоями да болями в ногах (возраст есть возраст), глотает таблетки, но, в конце концов, снова раскочегаривает спасительную сигаретку.
 
Вот здесь-то и звучат глуховато, как бы произнесенные издали слова одного из щемящих душу стихотворений Булата Окуджавы.  

«Почему мы исчезаем / так внезапно, так жестоко, / даже слишком, может быть? / Потому что притязаем, / докопавшись до истока, / миру истину открыть. / Вот она в руках как будто, / можно, кажется, потрогать, / свет ее слепит глаза… / В ту же самую минуту / Некто нас берет под локоть / и уводит в небеса…»

 
И эти слова здесь уместны, потому что сей человек нашел свою Истину и Неизбежного не страшится, ибо твердо знает, что лежать будет на погосте рядом со своей Ирочкой, именем которой освящена вся его многотрудная жизнь. Авторы фильма никогда б не рискнули на слишком смелую и рискованную поэтическую метафору, если бы к ней не подвел их сам философски настроенный, мудрый даже в своих заблуждениях и по-ребячески чистый душою Борис Литвак.
 
 
 «ДЕНЬ ПОБЕДЫ»
 
Этот фильм очень прост. И появился на свет совершенно случайно, благодаря неожиданному знакомству с удивительной красоты человеком, среброусым ветераном Великой Отечественной, сухоньким и подтянутым в свои восемьдесят пять Григорием Дмитриевичем Балановским.
 
Гвардии старшина Балановский резко отличался от своих «киносверстников разного рода войск» тем, что не повествовал с важным видом полководца о происходившем на различных театрах военных действий; не вещал, подобно великому стратегу, о тайных замыслах врагов и глубокой мудрости нашего командования; не изображал из себя смельчака, только по чистой случайности не ставшего Героем Советского Союза. Он, сначала наводящий, а потом командир легендарной сорокопятки, легкой пушечки с переднего края, принадлежал к тому солдатскому племени, о коих писали свои горькие и нежные книги настоящие фронтовые прозаики – Василь Быков, Вячеслав Кондратьев, Виктор Астафьев, –  твердо уверенные в том, что войну вынесли на своих плечах самые неприметные, самые нефартовые окопники, срок жизни и здоровья которых в дни боевых действий исчислялся на исчезающе малым сроком – от дня до трех месяцев, и то в тех счастливых случаях, когда пуля-дура не укладывала кого-либо из них на месте в первые же дни.
 
Вот таким солдатом, чья война начиналась и оканчивалась двумястами пятьюдесятью метрами искореженной артобстрелами, изрытой траншеями, нашпигованной железом территории, которую удавалось обозреть из своего окопчика, и был Григорий Балановский, чудом дотянувший до Победы. Как ему удалось это, он и сам не знает. Просто Бог миловал. И в тот день, когда в Сталинграде взрывной волной опрокинуло пушку и она, навалившись всей своей тяжестью на солдата, раздробила ему бедро, и потом, после госпиталя, в прифронтовой неразберихе, когда в любой день и час, могла найти шальная пуля или положить в землю какой-нибудь ошалевший от страха и жадности вооруженный дурак; и дальше, на германской территории, когда каждый день был на вес золота, ибо чувствовалось приближение конца войны. Бывало, уже в Берлине, его снаряжали за спиртом для роты, а когда, виляя по ходам сообщения, через два-три часа возвращался к своим, на каждого приходилось втрое больше расчетного, потому как личный состав за эти часы сильно поредел.
 
В тот день, когда в квартире Григория Дмитриевича установили съемочные камеры, он готовился к параду. «Брижка-стрижка», приведение в порядок старенького полевого обмундирования, отдых (годы уже не те!), снова приятная праздничная суета. И пока все это происходило, Балановский говорил. Легко, свободно, не спотыкаясь, вспоминая ярчайшие детали военного быта, друзей-товарищей, возвращаясь в прошлое так естественно, органично, будто и не отделяет его от них бездна наполненных выматывающими мирными заботами лет. Он, этот старый солдат, оказался прирожденной кинозвездой. Но при том – ни грана фальши, никакого лицемерия, исключительное отвращения к показухе.
 
Фильм этот удалось снять за сутки. И единственным, что захотелось потом добавить к монологу Григория Балановского, были своеобразные клипы из старых, довоенных кинокартин, сопровождающиеся песнями той же поры, которые тогда распевала вся страна, с которыми рос и взрослел молодой слушатель артиллерийских курсов, на чью долю выпало столько тягот, что, если бы не любовь к жизни, посильнее, чем у героя Джека Лондона, он бы сломался на полпути. А так, в свои немалые годы, он говорит, что еще повоюет. И ему нельзя не верить.
 
 
Затраты на производство этих картин колебались в самых широких пределах. По западным меркам их стоимость оценивается в среднем в $1000 за минуту. Мы снимали и снимаем куда более дешево.  А потому можем рассчитывать достаточную рентабельность производства. Документальные ленты, чья тематика всегда находится в зоне общественного внимания, чья философия вызывает значительный зрительский резонанс, могут быть представлены на кинорынках, всегда сопровождающих разнокалиберные кинофестивали. Интерес к таким лентам следует искать у западных телеканалов. Учитывая невысокую, в сравнении с игровым кино, их себестоимость, всегда можно сформировать такую цену, при которой продажа ленты в два-три места с лихвой окупит производственные затраты. В планах студии немало картин, которые несомненно окажутся в социальном смысле злободневными, так как отвечают самому широкому спектру ожиданий аудитории, перекормленной всевозможными таблоидами.
 
Тут и «Пиарровы победы» (публицистическая лента о многолетней политической возне, которая привела страну к социальному коллапсу), и  «Четвертое измерение» (картина об экзотической жизни городской свалки и ее влиянии  на экологию), и «Дурдом» (короткая назидательная  повесть о том, как в советские времена система ломала хребты умным, деятельным людям – своеобразное предостережение всем нам, ибо  режим изменился, а хребты трещат по-прежнему), и «Справа от Христа» (картина о бывшем зэке, а ныне целителе, занятом возвращением к нормальной жизни молодых наркоманов), и «Как убивали Надежду» (продолжение «Монолога о нелюбви», и «Человек с улицы Тираспольской» (документальная экранизация повести-диалога литератора Олега Губаря и покойного ныне художника Юрия Коваленко, метко названого некогда деревенским Сократом), и «Двадцать лет одиночества» (исследование обстоятельств  драматической жизни сельской глубинки). Список этот можно продолжать бесконечно.
 

Мы готовы рассмотреть любые идеи, любые предложения, материализация которых окажется нам под силу и приглашаем к сотрудничеству всех, у кого наши ленты вызывают душевный отклик, и кто хочет участвовать в духовном возрождении общества.