Внимание! В меню нашего интернет-портала появилась опция «Сетевизор». Если вы нажмете на эту кнопку, сможете смотреть в режиме онлайн программы четырех телеканалов – «NewsOne», «112-ый», «24», «ZIK». Не упускайте эту возможность!


 

Русские иероглифы

Русские иероглифы

С поэтом Григорием Марговским, эмигрантом из России, проживающим ныне в Соединенных Штатах, в Бостоне и, слава Богу, продолжающим писать стихи, я вас, друзья, уже знакомил. С удовольствием продолжаю эту приятную миссию. Тем более, что появился для того убедительный повод. Г. Марговский вступил в виртуальную дискуссию на тему, которая занимала русских литераторов с незапамятных времен, – что предпочтительнее для писателя, чья связь с родиной стала в силу объективных обстоятельств условно-призрачной, -- продолжать творить на русском или попытаться, все-таки, в совершенстве освоить чужую языковую стихию.

Стоит коснуться этих материй, в памяти сразу всплывают два близко лежащих хрестоматийных примера – В. Набоков и И. Бродский. Не стану судить о степени ремесла, достигнутой в англоязычной прозе Набоковым, ибо он и в ранних вещах, написанных кириллицей, несмотря на повадку энглизированного, но глубоко русского барина-на-водах, всегда казался мне переведенным с какого-то из европейских наречий.  Что же до Бродского, неизменно и глубоко волнующего меня, помимо аскетического пиршества ассоциаций, помноженного на уникальную мастеровитость ритмического письма, своей органической причастностью к мировой истории, растворенностью в ней, если можно так выразиться, на молекулярном уровне, то абсолютно согласен с крайне непопулярным в среде его почитателей высказыванием: в английской транскрипции он сильно уступает себе, русскоязычному.

Отчего? Коротко не растолкуешь. Тем паче, что подобное происходило не с одним Бродским. Отвечая, пусть в самом первом приближении, на этот вопрос можно, пожалуй, ограничиться аргументацией Григория Марговского, которая сдается мне вполне убедительной. Микроэссе «Надежда» было опубликовано на портале «Отражения» несколько дней назад. Но сегодня я его повторяю, потому что получил в подарок новую подборку замечательных стихов нашего Бостонского друга, и вижу, как уверенно эти тексты между собою корреспондируются.

Поэзия Г. Марговского, конечно же, заслуживает самого пристального внимания серьезной критики. Странно, что  там, где он сейчас живет и работает, этого еще, насколько мне известно, не произошло. Самое поверхностное знакомство с творчеством этого умного, тонкого, много знающего человека, наделенного безошибочным поэтическим слухом; ментально мощного и, одновременно, хрупкого и уязвимого, восхищает упрямой последовательного, твердостью поистине стоической логики мировосприятия. Его стихи – продукт удивительно естественного взаимодействия интеллекта и чувств. Они восхитительно звучат, их мелодическая линия изящна и аристократически горделива; тембр иррадиирует тепло, глубок и чист; рифмы внезапны и точны.  Эти стихи хочется перечитывать и делиться ими с друзьями, что бывает, согласитесь, ох, как нечасто. Впрочем, решайте сами… 

В.Барановский           

 

Надежда

Писание стихов для поэта-эмигранта на родном языке жизненно важно, и прежде всего вот по какой причине. Отъезд в чужую страну, как известно, связан с временной, а то и безвозвратной потерей прежнего социального статуса, и это ведёт к частичной утрате самоуважения. Но не менее важно и другое: на новом месте совершенно по-иному развиваются отношения между людьми, этносами, конфессиями и классами, закрепилась и существует качественно иная взаимосвязь человека с природой, историческая парадигма, а, соответственно, и национальная ментальность, заметно отличаются от страны исхода. И воссоздание новых реалий на родном языке, осмысление непривычной обстановки в речевых координатах, с детства освоенных в совершенстве, необходимы для самоутверждения языка и культуры, носителем которых является поэт. То есть, причиной его отъезда, как правило, являются преследования, дискриминация, нищета и общественная нестабильность, но он как бы должен доказать себе, что  не зря говорит и пишет на этом языке: пластический потенциал его родного наречия отнюдь не исчерпан. Ещё возможно изобразить даже самое странное и необычное, то, что в предыдущий период жизни, в прежних широтах, вряд ли явилось бы и во сне, используя хорошо знакомые, близкие по звучанию лексемы, фонемы и синтаксические обороты. Сам поэт может быть уже наполовину мертв, его судьба полностью разрушена, но вручённый ему сызмала конструктор остаётся жизнеспособным, его вариативность всеохватна и состав деталей безупречен. Это-то и подаёт автору последнюю надежду: спасая репутацию языка, он как бы спасает часть самого себя.

 

Вернисаж

Влюбленные носители тату,

Она и он, две братских галереи,

Уста друг друга ловят на лету,

От бриза полусладкого хмелея.

Две выставки, чья живопись легка

И солнечна, фуршетом знаменуя

Сотрудничество, с первого глотка

Впадают в эйфорию поцелуя.

До белопенных толп им дела нет,

Под звуки атлантического гимна

Их контуры, символика и цвет

Заключены в объятия взаимно.

Облеплены песчинками тела:

Так посетители в музейном зале,

Согретые источником тепла,

Гадают что им гении сказали.

Аспарагус

У бербера заправить машину,

Закусить в гималайском бистро.

Нам красивая жизнь не по чину,

Так хотя бы вокруг все пестро.

Под афишною тумбой улягусь,

Не сумевший достичь ни черта,

И гляжу, как жует аспарагус

Белозубая эта чета...

Заломили разбойную цену

За прописку в родном языке.

А куда же я душу-то дену? -

Сбрось на землю, шагай налегке!

Здесь друг другу мы яму не роем,

Коли труд не оплачен с лихвой,

И на кладбище ходим не строем,

Потому как накладен конвой.

Но, по крайности, юная полька

Понимает, насколько важны

Три аккорда случайного фолка

Инвалиду вьетнамской войны.

Майя

Все зная и все понимая,

Вдоль мангровой чащи пройдя,

Люблю за индейцами майя

Следить накануне дождя.

Лесную поляну расчистив,

Сосновые колья вобьют

И кровлей из пальмовых листьев

Простой обеспечат уют.

Такая в них грозная доблесть,

Мачете в руках или плуг,

Как будто их звездная область

Земных средоточье наук.

Не надо им Семирамиды

И сам фараон не указ,

Прочнейшие их пирамиды

Научат изяществу нас.

И бабочек пестрые крылья,

Как флаги посольств на ветру,

Не ждут от пиров изобилья,

Порхая себе подобру.

Здесь правит суровый обычай,

Туземных богов не обидь,

Позор не вернуться с добычей

И в раковину не трубить!

А сам я как будто бы певчим

Служу при верховном жреце,

Хотя исповедаться не в чем,

Робею, меняясь в лице...

Но нет, однодневным походом

Вторженье свое завершим,

В каяк и обратно, по водам,

Туда, где щадящий режим,

Где нет ни термитов кусачих,

Ни тихо крадущихся пум,

Лишь томно обедать на дачах

Заезжий привык толстосум;

Где древние мифы хозяев

Уже не настолько темны

И можно, в бассейне растаяв,

Шальной не страшиться волны

И джунгли не слушать вполуха,

Косяк забивая в тени,

Покуда колдует старуха

Над тушею дикой свиньи.

Ловец омаров 

Вблизи причала закемарив,

Нет-нет и гляну невзначай,

Как весело ловец омаров

Живой сбывает урожай.

Мне заусатевшие клети

Напомнят сизый товарняк:

И в лагерное лихолетье

Умчатся толпы доходяг.

А парень в заскорузлой робе,

Вихрастый житель штата Мэн,

Привыкший угождать утробе,

Кладет чудовищ на безмен.

И движется навстречу смерти

Членистоногий тот улов -

Под арию рабов из Верди,

Нагроможденье пылких слов...

Системой зыбких категорий

Реальности не исчерпать,

И опыт, горький как цикорий,

Им не уступит ни на пядь.

Принадлежа другому миру,

Я труженику моря чужд,

С метафоры содрать порфиру

Дано адепту бренных нужд:

Когда, запутавшийся в тросах,

Он вывалится за корму,

Блаженно опершись на посох,

До срока зримый лишь ему.

Махагони  

В вечнозеленой кроне махагони

Еще заката отблеск не угас:

В свидетели экстазов и агоний

Жизнь призывала дерево не раз.

Ловя дыханье резвого пассата,

Здесь цапля отдавалась жениху,

И свадебное платье тесновато

Казалось ей, стенавшей наверху.

Зато гикону приходилась впору

Мангустова ощеренная пасть -

И тщился он, разыгрывая ссору,

У смерти наслаждение украсть.

Вот так же и плантатору рабыни

Отказывали - грозно в синеву

Выкрикивая об Отце и Сыне

(Смотри из катехизиса главу).

Краснодеревщик вроде все измерил

И подступился было уж к стволу -

Как вдруг удар хватил его, и Мерил

Похоронила с мастером пилу.

И вот теперь, мальчишки из Огайо,

Решившие отметить аттестат,

Модели местной травку предлагая,

По очереди с нею переспят;

И ринутся подсказывать колибри,

Смышленым хором, одному из них:

Ты косячок, мол, незаметно стибри,

Пока дружок твой радостно притих...

А дело в том, что махагони - это

Святой трубопровод из ада в рай:

О, спой нам, ангел Нового Завета,

В ветвях его на дудочке сыграй!

Пора сплясать с индейцами таино

И неграми из Ганы, рулевой,

В таверне обсуждающий невинно

Курс талера за стойкою резной!

Мы рождены под призрачною сенью

Добра и Зла - чьи корни и листва

То к гибели взывают, то к спасенью,

Осознавая разницу едва.

Отпуск   

Картина видится иная сквозь

Иллюминатор при посадке:

Еще, перебегая наискось,

Не с нами краб играет в прятки,

Еще не нас ватагой прыткою,

Смеясь, преследуют дельфины,

Не нам ожившею открыткою

Мерцают рифы из пучины.

 

Но вот уже, плюя на правила,

По серпантину мчатся вэны,

И контуры холмов оплавила

Лампада слепнущей селены;

Былого отчужденья нет уже,

Бряцает бубен речки горной,

И остров предстает без ретуши,

Как фокусник в своей гримерной.

 

А утром ахаешь: ну вот же, я

Здоровье не напрасно гробил! -

Когда широким жестом лоджия

Распахивает бухты пробель:

Где пеликан, навстречу падая

Вспорхнувшей гидроплана тени,

Растроган так своей наградою,

Что не проглотит от волненья...

 

Летел и ты, один из селезней,

За птицей счастья до Майами,

В надежде справить новоселье с ней

Любуясь теплыми морями, -

Да приземлясь, с судьбою-снайпершей

Столкнулся, вновь попавшей в точку:

А значит неслучайно запершей

Свободу духа в одиночку.

 

Не вдохновляется рассказами

Холоднокровная датчанка

О победившем горечь разуме

На отдаленном Чунго-Чанго:

Ей незачем общаться с гуннами,

Обет безбрачия в июле

Она дала устами юными,

Завидуя Святой Урсуле.

 

Торчат над фортом пушки викинга.

Там богадельня, здесь обитель.

Ах, полно, не жалея выкинь-ка

Из головы путеводитель!

Для нефтеобработки скважины

Закрыл когда-то Уго Чавес:

И крали грубо напомажены,

Гуавой сочной угощаясь.

 

На посиделках с растаманами

Изображает бывший шкипер,

Орудуя локтями пьяными,

Как он мента из рубки выпер.

Хоть Бог и был ему учителем -

В деталях дьявол, как известно.

Эффект присутствия мучителен,

Двум говорящим в мире тесно.

 

О, дай же смесью бирюзового

С лиловым вволю насладиться

И эти руны вырисовывай,

Солоноватая водица!

Туземки, восхваляя Африку,

Ругайте яхты на приколе

И жарьте нам омлеты к завтраку

На генуэзской капиколе!..

Фрегаты    

Мы с родиной на разных языках,

Теперь еще и в переносном смысле.

Смотрите же как четко в облаках

Фрегатов иероглифы зависли!

Очерчивают палубу крыла,

Точеные хвосты подобны мачте...

Земная радость мимо проплыла,

И все же, умоляю вас, не плачьте.

Ведь неизвестно что бы ждало там,

А здесь мы на экскурсии хотя бы,

Дивимся экзотическим цветам

И лезем, гогоча, на баобабы.

Не говоря уже про этих птиц,

Пикирующих камнем из-за тучи:

Падение - животворящий блиц,

При том что годы мертвенно тягучи.

Наверное, Господь не очень строг,

Раз пыхает цигаркой как когда-то

И вписывает каждый их нырок

В пылающую готику заката.

 

Санта-Крус, июль 2015
© 1998 − 2017

 

Комментарии

Большая радость для эмигранта - прочитать такое! Удивительно светлое впечатление.

Добавьте новый комментарий