Внимание! В меню нашего интернет-портала появилась опция «Сетевизор». Если вы нажмете на эту кнопку, сможете смотреть в режиме онлайн программы четырех телеканалов – «NewsOne», «112-ый», «24», «ZIK». Не упускайте эту возможность!


 

Это далеко не конец

Валентина Голубовская

То, что с нами случилось, ужасно! Сравнимо со внезапно навалившимся безумием. Еще несколько дней назад,   пусть слабо, но еще тлела надежда на чудо; на то, что подступающий морок рассеется, сознание прояснится, чувства вновь обострятся, и жизнь пойдет своим чередом, как было до ошеломляющего, парализующего волю известия о беспощадной болезни, внезапно поразившей беззащитную в своей искренности и чистоте, умную, тонкую, поистине уникальную женщину. И вот нить оборвалась. Валентины Голубовской не стало. И кажется, с нею разом ушел в небытие целый мир, ибо, как выяснилось, все это, ставшее привычным великолепие – нервная стихия стихов, в которую она упоенно погружала нас в Фейсбуке; остроумная, легкая эссеистика в «Тикве»;  полные точнейших деталей, теплые, пульсирующие красками, полные нежнейших смысловых оттенков  фрагменты лирической прозы в «Гостиной»; повсюду рассыпанные реплики-наблюдения за растрепанным нашим житьем-бытьем да две замечательные, с доверительным, дневниковым привкусом книги – было принципиально нашим, интимного свойства богатством, лишившись которого мы стали нищими.

Вы можете сказать, что я неправ, а смерть человека тем, вероятно, и компенсируется, что каждому, кто был рядом и чей час еще не пришел, остается его наследие, и чем значительнее оно, тем дольше хранится о нем благодарная память. Так-то оно так. Конечно, и в этом трагическом случае пройдет какое-то время, боль притупится, зияющую эмоцию безвозвратной потери потеснят абстрактные соображения о конечности нашего пребывания на земле, которым мы, слава богу, в обыденной тягомотине не злоупотребляем, и о  сделанном нами при жизни как робком намеке на бессмертие. Но все равно, когда уходят эталонные  люди, наподобие Валентины, вся эта псевдофилософская лабуда начинает казаться слабым утешением. Для меня все, написанное ею, на молекулярном уровне сплавлено с ее живым образом – тембром голоса, очаровательной картавостью, иронически-участливым выражением глаз, классической тонкостью чувственных черт, горделивой осанкой, независимой манерой поведения, проявляющейся даже в неподражаемом изяществе, с которым она разжигала вечную свою сигарету, подчеркнутом внимании к стоящему того собеседнику и ледяной холодностью, обращенной на подлеца, -- то есть, c овеществленным благородством ее повседневного существования. И от этого трудно, почти невозможно отделаться, да, честно говоря, и не хочется.

Мне повезло. Я знался с нею полвека. Поначалу виделись часто. Потом – все реже. Житейская суматоха, смена занятий, несовпадение взглядов на некоторых людей и события -- все это нас, людей, принадлежащих к одной возрастной генерации, разбросало по разным углам. Но мы все равно незримо присутствовали в судьбах друг друга, потому что в главном,  в  оценке феномена людской порядочности, никогда не вступали в неразрешимые противоречия. И потому Валентина, независимо от того, виделись мы с нею или нет, постоянно в моей жизни присутствовала. Как пример верности раз и навсегда избранным для себя принципам, что никак не свидетельствовало о свойственной ханжам брутальной и непродуктивной бескомпромиссности, ибо речь шла о нравственных установках, которым изменять нельзя – иначе начнутся необратимые мутации.

И, конечно же, меня подкупали, да что там, вызывали восторг ее сочинительские дарования.  Валентина было широчайше образованным специалистом, блестящим педагогом, читавшим историю искусств и всякие сопредельные дисциплины, но при этом, что случается нечасто, редкой силы литератором. Употребил этот термин взамен напрашивающегося – писатель – лишь потому, что она, помимо удачных, отнюдь,  не дамских в общепринятом смысле слова опытов в области прозы, занималась – и как! – литературоведением и эссеистикой. Отдавая дань ее безупречному чувству стиля, лексическому богатству текстов, изобретательности и прицельной точности их образного строя, не удержусь от цитирования отрывка из статьи В.Голубовской «И больше звуков нет на целом свете», посвященной  поэзии нашего земляка, проживающего в Австралии Ю.Михайлика, -- в качестве образца   захватывающе интересного, талантливого лингвистического анализа  произведения.

«Когда читаешь стихотворение в письме, в книге, сначала, погружаешься в его содержание,  в его смысл, потом откликаешься на то, как это сделано, хоть, конечно, эти два озарения – смыслом и формой –  часто происходят и мгновенно. Но мне всегда нужно прочесть стихи, словно изнутри, своим безмолвным голосом бессонницы. Тогда открывается потаенное звучание стиха. Так, признаюсь, только выучив наизусть «Большую элегию Джону Донну» Бродского, я проникла в волшебство ее звукописи, особенно первой части, где звук «с» завораживающе звучит в каждой строчке, иногда по несколько раз. Он рифмуется со свечой, стаканом, стеклом, ступеньками, столом, спинкой стула, склонами гор, садом, сугробами, сводом, силлабами стихов, страданьями…Он рифмуется с мистическим вселенским  Снегом, Сном, Смертью…

Так  в стихотворении Михайлика, читая его наизусть, я обнаружила еще одно «притяжение и отторжение» – звуков «р» и «л». Эти многочисленные «л» и «р» в русской речи стихотворения невольно заставили еще раз вспомнить  строчки Бродского «Блуждает выговор еврейский на желтой лестнице печальной» и уменьшительный суффикс в словах на идише – «момэле», «бобэле», «киндерле», рыжий Мотэле, наконец…  Трагическое «колеса дробящее движенье» – через гравий  рассыпающегося, расщепленного  времени – усиливается многократно звучащим «Р».

Каково! И как этот аналитический пассаж далек от ее автобиографических творений, хрупких, подчеркнуто домашних,  наполненных голосами родных и близких; веселым гамом  дружеских застолий, подробностями быта разных лет и бесконечным числом книг, c которыми в значительной степени связана духовная планида В.Голубовской, не превратившейся оттого, однако, в хрестоматийный «синий чулок», а, напротив, расцветшей во всем великолепии, как бы навеянном литературными прототипами. Широта зрения необыкновенная!

Ловлю себя на мысли о том, что пишу о Валентине Голубовской как о живом человеке. Думаю, это нетрудно объяснить. Боль не прошла. И утихнет нескоро. Но говорить о ней «ушла» по здравом размышлении оказалось как-то не с руки. Слишком уж тесно ее жизнь сплетена с нашими. Слишком уж животворно ее творчество. Слишком уж прямо образ Голубовской ассоциируется с феноменом  культуры  в общечеловеческом ее понимании, важном для  нас, как атмосферный кислород…

Да, то, что с нами случилось, дико и ужасно. Да, принять данность ухода Валентины просто невозможно. Что остается? Не испытывать судьбу. Не проверять на прочность небеса. А вместе с ее мужем, дочерью и внучкой лить слезы над прахом женщины, всей победительной сущностью своею отрицавшей смерть и тление,  тайно, назло всему и всем, верz в то, что это далеко не конец.

Валерий Барановский

Добавьте новый комментарий