Внимание! В меню нашего интернет-портала появилась опция «Сетевизор». Если вы нажмете на эту кнопку, сможете смотреть в режиме онлайн программы четырех телеканалов – «NewsOne», «112-ый», «24», «ZIK». Не упускайте эту возможность!

К вопросу об абсолютном зле

К вопросу об абсолютном зле

Перебрал я сегодня с десяток постов фейсбуковских френдов, среди которых немало одесситов, взбудораженных сессией горсовета, куда не могли попасть рядовые горожане, журналисты, активисты-общественники, потому что на их пути стал, не считаясь с правом, некто Труханов -- гражданин мира (три паспорта), откровенный сепаратист и украинофоб, член  транснационального преступного синдиката  небезызвестного Ангерта, и голова у меня пошла кругом.

В каком царстве-государстве мы, извините, живем? Какое имеет право человек, именующийся мэром, окружать себя абсолютно незаконной, оснащенной спецсредствами группировкой, ставить ее патрули на входе в здание горсовета, разрешать этим мало отличающимся от бандитов (или титушек) парням «рулить» в сессионном зале?

Почему депутаты, которые с трудом прорвались через этот кордон, усиленный боевиками неведомой охранной фирмы «Зевс», у которой теперь следует немедленно отобрать лицензию, сразу же не приостановили ход сессии, не потребовали от Труханова немедленно выдворить  придуманную им из панического страха перед нормальными людьми муниципальную охрану; не настояли на том, чтобы в повестку дня  был  неотложно внесен пункт о ликвидации недавнего и явно ошибочного решения об учреждении специального охранного департамента?

Почему они почти безропотно проглотили хамскую выходку своего незадачливого очильника, привыкшего справляться с назревающими трудностями кулаками, ногами, чем там еще…, но принципиально без участия головы на плечах?

Что это влечет за собою? Закрепление в городе режима абсолютно наплевательского отношения к мнению горожан, чего бы дело ни касалось – от фактической ликвидации исторического центра города до ограбления с помощью юридических уловок мошеннического свойства городской казны.

Так было всегда, во все времена. Грубая, нерассуждающая сила противостояла здравому смыслу,  целесообразности, общественной пользе, чести, совести, нравственности, вообще. Здесь не время и не место приводить на сей счет яркие примеры из Трухановской биографии, где было много всякого – от избиения неугодных до фальсификации выборов, но помнить нужно одно. Достаточно позволить противоправной тенденции, которую олицетворяют собою Труханов со товарищи, взять верх над законом, как о последнем можно будет навсегда забыть, как не помнят нынче, слыша, ну, скажем, рекламу аппартаментов, так называемого»  ЖК  ГринВуд, что нелепый домина возводится на неприкосновенной территории Ботанического  сада и за этой аферой стоит тот же конкистадор-бизнесмен Галантерник, который упоенно участвовал в возмутительной акции ликвидации старой Аркадии и, между прочим, остался безнаказанным.

Возможно, кому-нибудь покажется это неуместным, но я, задумываясь над вчерашним безобразным наступлением на демократию, имевшим место на Думской площади, вижу, как в Одессе медленно, но неостановимо вызревает абсолютное зло. И какая разница, что происходит это с подачи нашего гаранта. Ему ведь, Одесса нужна, помимо некоторых выгодных материальных сделок, лишь для того, чтобы проголосовала за его второй срок. А это, к гадалке не ходи, было обещано Банковой изворотливым Трухановым.

Ну, а что такое это самое Зло, во что оно превращается, когда берет верх над нашими, как правило, сумбурными добрыми побуждениями, легко увидеть, изучая  многочисленные прецеденты  его торжества. Один из них я хочу сегодня предложить вашему вниманию. И ничего, что история, с которой вам предстоит познакомиться, казалось бы, далека от нашей реальности. Примите ее как своеобразный апокриф, поучительное иносказание о противостоянии, повторяю, абсолютному злу, бесплодном, но вызывающем уважение.  Происходит все это в России. И поскольку в публикации на сайте www.svobodnye novosti.ru всё, что происходит с ее героем, описано в деталях, не стану томить вас ожиданием. Читаем…

Дело Хоттабыча. Какова плата за попытку ворошить прошлое

1 июня в Петрозаводске начался суд над одним из самых удивительных людей, которые мне известны, — краеведом Юрием Дмитриевым. Человеком, который посвятил жизнь заботе о мертвецах. Его обвиняют не то в изготовлении детской порнографии, не то в хранении оружия. Но дело это началось еще 80 лет назад — в лесу, в окрестностях 1-го шлюза Беломорканала.

О Дмитриеве я узнал только нынешней зимой, после его ареста. Друзья рассказали мне странную историю про карельского мемориальца, арестованного по обвинению в изготовлении детской порнографии. Я залез в сеть и увидел фотки худого, бородатого мужика с седыми патлами с тяжелым взглядом. Обвинение было таким, что сложно было что-то об этом думать. С одной стороны, трудно ожидать от сотрудника "Мемориала" такой экзотики. С другой, "нет дыма без огня", не могли же следователи просто все выдумать?

Сайт СКР сообщал, что Дмитриев с порнографическими целями фотографировал свою одиннадцатилетнюю приемную дочь Н. Телеканал "Россия 24" выпустил большую передачу, рассказывающую, что "Мемориал" - не просто иностранные агенты, а упыри-педофилы. Главным героем выступал развратный старикашка, бросивший родных детей и взявший девочку из детдома, чтобы торговать в даркнете ее порноснимками.

Я расспрашивал друзей-мемориальцев, они говорили, что Дмитриев фотографировал дочку для органов опеки, - но как-то неуверенно, чувствовалось, что они сами не очень понимают. В обвинение они, конечно, не верили, но и объяснить случившееся толком не могли. И шума в прессе было очень мало. От слов "детская порнография" хотелось отстраниться и забыть. И я забыл.

А потом в какой-то момент подумал, что все равно в этой странной истории хочется разобраться - что бы там ни выяснилось. Про Юрия Дмитриева я знал только, что двадцать лет назад он нашел Сандармох, место захоронения массовых сталинских расстрелов.

В 1988 году Юрий, увлеченный борьбой с руководящей ролью КПСС, на общественных началах сделался помощником народного депутата СССР Михаила Зенько. Однажды ему позвонил репортер газеты «Комсомолец»: в гарнизоне Бесовец обнаружены человеческие останки.

- Ну, я быстренько шефу: «Надо, едем». Увидели такую картину: экскаватор стоит, ребята из прокуратуры, следователь, районные чиновники всех мастей-рангов, там нас, наверное, человек пятнадцать собралось. Стоят, не знают, что с находкой делать. А я в медучилище учился, маленько анатомию знал, по положению костей определил, где должна быть голова, достал череп, почистил, а там в затылочной части круглое отверстие. Расстрелянные.

Ну и чего будем делать? “А давайте закопаем обратно. Ну их!» Я говорю: «Ребят, ну как – закопаем? А похоронить?» «А это не наша задача». И стоят, друг на друга смотрят. Вот нормальное состояние мужика – это ленивое, никто на себя лишнюю работу брать не хочет. «Ну, если вам всем как-то равнобедренно, давайте я возьмусь..."

И потом я несколько выходных посвятил тому, что просто ездил туда, собирал эти кости, складывал их в мешки и увозил в гаражи. Потом подружился с трактористом, вот он звонит: "Посыпались косточки в карьере опять”. Я еду, собираю их. Какие-то вещи попадались еще, кружки, очки, белье и так далее. Меня там пару раз присыпало землей так, что насилу выкапывался. Это потом уже пришло желание узнать, что это были за люди, почему они были расстреляны. А тогда-то цель простая была: собрать да похоронить по-человечески.

Как-то нашел ботинок с разношенной галошей. А в заднике – газетка, чтоб галоша не хлюпала. Отнёс улику в прокуратуру, а мне говорят: прочитать невозможно. Ну я взял колонковую кисть, детское мыло – и полмесяца с газетой провозился. Когда текст стал проявляться, пошёл в библиотеку – искать, что за газета. Оказалось, «Красная Карелия» от сентября 1937 года..."

Историк  

Дмитриев подружился с председателем петрозаводского "Мемориала" Иваном Чухиным. Тот тоже был любителем: подполковник милиции, который заинтересовался историей Беломорканала и с головой ушел в прошлое. В 1989 году по указу Горбачева были открыты архивы НКВД - и друзья в них поселились. Отчеты наркомата внутренних дел со списками расстрелянных, протоколы заседаний "троек" и "двоек", визы спецкомиссий НКВД и прокуратуры, утверждавших списки будущих жертв, справки о реабилитации - ворохи несвязанных друг с другом документов с тысячами и тысячами фамилий исчезнувших людей. Сопоставляя их, Чухин стал готовить книгу "Поминальные списки Карелии" за 1937-38, годы Большого террора. Дмитриев начал ему помогать. (“Юра, если пообещает, сделает сто процентов. "Дмитриев моя фамилия!", - такая у него поговорка, - “Не сомневайся, сделаем, Дмитриев моя фамилия!”)

- Сидел в ФСБ, заполнял эти все карточки, несколько тысяч штук – дату ареста, ну, все по мелочи. А потом, когда карточки кончились, я понял, что у нас громадные дыры в списках. Нам пишут люди, спрашивают, а мы в своей картотеке их родственников не видим. И тогда я

решил, что все это лажа, чем мы занимаемся. Я снова пришел в ФСБ и говорю: «Мне дела не нужны. Дайте мне протоколы заседаний «троек» с актами». И вот тут все пошло и поехало... Это было что-то. Копировать мне не давали. Переписывать от руки – ну, что я там успею за восемь часов? Фотографировать тоже было нельзя. Я брал диктофон, наговаривал протоколы, наговаривал акты, которые к ним подшиты, целиком. Слово в слово, буква к букве. Приходил домой, полночи расшифровывал, переписывал, соотносил расстрелы со списками репрессированных, снова уходил, записывал, и так далее. Вот тогда у нас образовалась уже более-менее достоверная база.

Работа была необозримая, Дмитриев бросил завод. В те годы по всей стране активисты "Мемориала", такие же энтузиасты-любители, сидели в архивах и составляли подобные Книги Памяти. А потом оказалось, что это правда было очень важным: через несколько лет архивы ФСБ снова захлопнулись - но именно из этих разрозненных Книг Памяти впоследствии была собрана общая база данных по репрессированным, включающая около трех миллионов человек, далеко не всех, но все-таки очень многих.

- Я когда увидел "Поминальные списки Карелии”, - вспоминает Анатолий Разумов, - Там тысячи имен расстрелянных, и все эти имена они сгруппировали по деревням, по сельсоветам. Я спрашиваю: а почему не общий алфавит? Никто так обычно не делает. А Юра говорит: "А как еще? Люди же должны знать, кто откуда. Сколько здесь еще жило людей, сколько репрессировано." Юра эти книги всегда раздавал бесплатно. Но только если можешь что-то про своего погибшего родственника сказать: кто он был, откуда его забрали, когда. А не помнишь - не даст и все...

Так рабочий слюдяного завода стал историком. Семья жила на пенсию деда, который очень проникся делом сына и всячески ему помогал. Об этом Дмитриев со свойственной ему прямотой написал на титуле книги: "Моим отцу Алексею Филипповичу и матери Надежде Ивановне, которые четыре года кормили меня и моих детей."

Куда люди не ходят

Из архивов Дмитриев понял, что расстрельных кладбищ в Карелии должно быть много. Но они были тотально засекречены, в документах конкретное место не указывалось никогда. Но косвенные сведения в актах иногда встречались. И Дмитриев начал искать: зиму он просиживал в архиве, а летом уходил в леса. Как выглядят расстрельные ямы, он уже знал.

Он нашел на улице овчарку, назвал ее Ведьмой, научил искать могилы и они стали неразлучной парой, месяцами пропадали в лесах вдвоем. Таким Дмитриева все и знают: худой, резкий мужик, всегда в тельняшке и камуфляже, с вечным беломором в зубах и с Ведьмой на заднем сидении раздолбанной "Нивы".

- Каждую весну уходил с собакой, с лопатой, по ББК, по всем этим шлюзам. - рассказывает Валентин Кайзер, - Иногда брал с собой парочку неглупых алкашей, двух Вась. Когда они рвались в деревню за водкой, он их привязывал к дереву или вместе связывал. Ну, они на него никогда не обижались.

- Автомобиль у него был всегда в таком состоянии! Но как-то заводился, как-то ехал. Француженку-журналистку один раз возил без пола. У него там досочки подложены, насмотрелась на асфальт на дороге. Юра говорит: "Это специально, тормоза плохие, я иногда ногами торможу..."

- Все, что ему нужно узнать, он узнает минут за десять, - рассказывают студенты, - Ко всем бабушкам подходит, он нас учил, какие вопросы задавать. Надо спрашивать не конкретно про эти события, а например: куда люди тут не ходят, каких мест боятся?

- Как ни странно, несмотря на этот его темперамент, у него всё четко, все продумано в плане взаимодействия с властями. Он понимает, что нужно по закону сделать. Протоколы каждый раз составляет, обращается в местное отделение милиции, всё всегда фотографирует. Он ужасно дотошный в этом плане, прямо педант, - говорит Ольга Керзина.

Все кладбища были замаскированы. По словам Дмитриева, о месте расстрела мог знать только начальник расстрельной команды и оперсостав. Начальник РОВД, горотдела не знал, где они работают.

- Расстреляли и расстреляли, где – это не его собачье дело. В Сулажгоре я один раз чуть с ума не сошел. Я же знаю строение человека, какая косточка скелета куда вставляется. А тут кости человеческие перемешиваются с непонятно какими. Пошел к ветеринарам - свинья! Скотомогильник там был. Для чего? Идет охотник с собаками. Собаки чуют, начинают рыть, вдруг он сам тоже копнет, наткнется на труп. Поэтому сверху обязательно какую-нибудь дохлую свинью бросят: здесь скотомогильник, сюда ходить не надо.

Однажды знакомый из села Деревянное рассказал Дмитриеву, что в 1937 его дед стал случайным свидетелем расстрела. Возвращался ночью из города, увидел костры, свет фар, услышал выстрелы в лесу. Его остановили НКВДшники, проверили документы, приказали убираться и молчать. Много лет спустя он рассказал об этом внуку, но места не показал, побоялся. Вскоре они нашли это место, большое расстрельное кладбище в 20 километрах от Петрозаводска, названное впоследствии Красным Бором.

- Ну, быстренько тут прокуратуру оповестили, провели какие-то следственные действия и определили, что это место расстрелов. Какого времени – непонятно. Копнули одну ямку. Все померил, посчитал, закопали обратно. Семнадцать человек, из них несколько женщин. Приехал домой - и через три минуты буквально нашел расстрельный акт: сходилось общее количество людей и количество женщин. Других таких актов нет по окрестностям Петрозаводска. Еще пара минут – и я вывел все их фамилии, кто, откуда. Это была первая именная могила.

В Красном Бору были найдены 1196 человек. Тела лежали навалом, мужчины и женщины вперемешку. Сохранились части одежды, расчески, портсигары, бумажники, фотографии, трубки и т.д. В каждой яме, поверх тел лежали по две бутылки из-под водки, выпитые палачами.

- Он же вообще не историк ни разу, - говорит Ира Галкова. - Но он потрясающий знаток, и у него к деталям - и к материальным, и к архивным - какое-то очень цепкое чутье. Я не знаю никакого другого человека, который мог бы перебрать тысячи дел, выковыривая из них одни и те же скучные даты, все это сопоставляя, заполняя карточки. Когда он раскапывает могилу, это само по себе занятие довольно макаберное. Но, кроме того, там полно нудной работы по сличению, вымерению, сопоставлению каких-то деталей. Все делается ради чего? Найти расстрельный акт, который соответствует этой могиле. Этот расстрельный акт позволяет их всех назвать по именам - вот именно тех людей, которые именно в этой яме лежат. Это чудовищная работа, никто ее в России больше не делает. Только потому, что она ужасно затратная по силам, и ужасно неприятная по нудности - не говоря уж об остальном.

Обнаружение Сандармоха стало вторым ключевым моментом в судьбе Дмитриева. На много лет он погрузился в жизни расстрелянных там людей. За десять лет он разыскал большую часть расстрельных актов, примерно на семь с половиной тысяч человек. Это единственный в России расстрельный полигон, на котором доподлинно известны большинство убитых, многие с точностью до ямы.

Через год Дмитриев с питерскими друзьями организовали в Сандармохе первый день памяти - 5 августа, в день начала Большого террора. Народу было море, люди стали вешать на деревья фотографии. Тогда еще было живо поколение детей репрессированных. В Сандармохе и Красном Бору лежали не просто какие-то родственники, а их отцы и матери. Это было их горе, их разрушенное детство, их личная судьба. С того года дни памяти в Сандармохе проходили каждый год, и Дмитриев стал их организатором.

- У него главная мысль, - говорит Ольга Керзина, - чем отличается народ от населения? У населения нет истории, а у народа есть история. Народом управлять сложно, нужно соотносить всё, что делаешь, с памятью, а населением можно вертеть, как хочешь. Для него история - это когда конкретные люди помнят своих предков. Поэтому кто-то к нему обратился - он все бросает, чтобы этот человек нашел свою могилку.

Постепенно найденных в ямах вещей расстрелянных накопилось столько, что Дмитриев решил сделать из них музей. Снял подвал в центре Петрозаводска, сделал ремонт, ему стали приносить другое барахло - ватники, кирки, тачки. В документах недостатка не было. Начинание, как водится, разбилось об арендную плату: для фандрайзинга Дмитриев, прямо скажем, не создан, поэтому через несколько месяцев он перевез экспозицию в гараж.

Харон

Я всё пытаюсь понять, и всех спрашиваю: что могло заставить мужика бесплатно посвятить тридцать лет жизни противному и нудному копанию в костях и картотеках, путешествиям в мир мертвых? Ну нашел одно кладбище, два, три... Но тридцать лет?

- Когда первый раз приехали в Сандармох на день памяти, там сосны растут корабельные, и тишина, ни ветерка, - рассказывает Валентин Кайзер - А как только люди с автобуса вышли, двинулись по этой дорожке, и вдруг весь лес, все верхушки как заходили ходуном. Юра говорит: это души человеческие шестьдесят лет ждали, чтобы о них пришли и вспомнили.

Кабинетный историк никогда не смог бы по-настоящему прикоснуться к той жизни, сделать ее своей. Она всегда останется за непреодолимой границей. Но Дмитриев наткнулся на магический ритуал, делающий их судьбы частью его. Он выкапывал расстрелянных, давал им имена, снова хоронил - и входил в их жизни, все эти люди делались ему родными. Он стал Хароном, перевозящим какие-то частички их душ обратно в мир живых.

Опасность

Из разговоров с разными друзьями я выясняю, что в последние полгода Дмитриев явно нервничал, не раз говорил, что его заберут.

- Говорил открытым текстом: "Здесь я на свободе долго не останусь, а там я уже был, мне там ловить нечего…” “В два последних раза он говорил, что его заберут... “ “Осенью Юра приезжал, был грустный и нервный, намекал, что чего-то ждет. Но сам так и не рассказал, я постеснялся спросить”. “Он говорил , что черные воронки приедут, шутил, что "или меня посадят, или убьют".

Хоттабыч чувствовал, что за ним следят, хотя не догадывался, что именно надо прятать. В ноябре прошлого года "Мемориал" опубликовал скандальные "списки палачей" - сотрудников НКВД, принимавших участие в Большом терроре. Дмитриев в этой работе участия не принимал, однако в первых числах декабря ему стал звонить какой-то аноним с попыткой выяснить, есть ли у него данные по палачам.

- Он давно говорил, что кто-то ковыряется в моем компьютере с той стороны, что телефон слушают, - рассказывает Катя. - Я говорю: да хватит тебе придуряться, джеймс бонд. И тут он мне позвонил: "Приди завтра с утра, посиди. Нужно, чтобы дома кто-то побыл.”, Я говорю: "Не могу, у меня работа." "Может быть, Даник сможет?" Я говорю: "А что случилось?" Он: "Да ладно..."

Десятого декабря к Дмитриеву домой пришел участковый и попросил назавтра явиться в отделение для каких-то формальностей. Дмитриев явился, и его четыре часа мурыжили по поводу охотничьих ружей. Вернувшись домой, он понял, что в квартире кто-то был, и в его компьютере рылись. Через день Дмитриев был арестован по обвинению в изготовлении детской порнографии.

Публикатор: Шура Буртин (shuraburtin)

Фотографии предоставлены Московской международной киношколой
Источник:

http://les.media/articles/406627-delo khottabycha

 

Добавьте новый комментарий